Андрей Полонский: “Сибирь как свобода. Часть 1”

1.

У жителей по-настоящему больших стран есть одно богатство, преимущество. Свои, интимно близкие – дальние края. Это упоительная возможность – ехать, как в старину, день, два, три, почти неделю, – и будет длиться твоя земля, где живут понятные тебе люди, говорящие на одном с тобой языке. У вас общая история, чем-то схожие детские воспоминания, и, по большому счёту – при всех возможных допусках и разночтениях – общая участь. Ты проводишь вечер с новыми друзьями, говоришь о своём, почти точно так же, как дома, а до дома несколько тысяч километров.

Всюду здесь ты мог бы укорениться, обрести своё дело. И если отправляешься в путь, то и так находишь время от времени любовь, друзей, надежду и убежище. В итоге огромное пространство, манящее десятками суточных перегонов, – оно и становится местом твоей жизни.

“Россию надо исходить пешком”, – говорил, кажется, Гоголь. На то, чтобы исходить Россию пешком, как раз вся жизнь и уйдёт. Мне самому и понятным для меня существам большего и не надо.Первый раз я отправился в Сибирь в начале девятого класса. На ту пору это был самый “дерзкий” поступок в моей жизни

2.

Точно не помню, откуда оно началось, это пристрастие к Сибири, к земле за Уралом. Вероятно, с рассказов деда, прожившего на исходе сталинского и в первые годы хрущевского времени десять лет в ссылке в Туруханском районе, на севере Красноярского края.

Конечно, дед рассказывал об ужасах лагерей. Но ещё чаще он говорил о сказочной красоте тех мест, о долгих мерцающих зимах, о могучих реках, полных рыбы, о бескрайней тайге, изобильной зверем, о таинственных старообрядческих скитах и кочевьях эвенков, о странном народе кетов, чей язык похож на язык басков и грузин. И главное – о людях, не имущих “страха иудейска”. Дедушка, сам еврей по происхождению, очень любил и часто повторял именно эту формулу. Страха иудейска, говорил он от раза к разу, в них не было.

Мне кажется, что до самого конца своих дней – а он прожил длинную жизнь, почти сто лет – он так и не простил себе, что, приехав после реабилитации в Москву повидать оставленную в 30-х годах жену и выросшую дочь, он не вернулся обратно. Согласился остаться доживать в Москве давным-давно прерванную жизнь и покинул там, в Красноярском крае, совершенно другую судьбу, которая сулила ему еще годы и годы без заунывного сползания в старость.

Наверное, эта его тоска и стала началом моей любви.

3.

Детство моё прошло в Подмосковье, на станции Ярославской железной дороги. Я часто приезжал на велосипеде на платформу и смотрел на уходящие вдаль поезда. Владивосток, Хабаровск, Иркутск, Новосибирск, Красноярск, Кемерово, Барнаул, Чита, Абакан. Я раскатывал названия на языке, и они мне казались лучшей музыкой на свете. Время от времени проходил скорый Москва – Пекин, но это уже было за пределом “моего” пространства. И тем более таинственно.

В вагонах вечерами загорался свет, люди смотрели на убегающие платформы, я смотрел на них. Теперь я понимаю, что многие из них думали не без печали об оставленных столицах. И даже не догадывались, насколько этот паренёк с велосипедом, провожающий дальние поезда, завидует им.

4.

Первый раз я отправился в Сибирь в начале девятого класса. На ту пору это был самый “дерзкий” поступок в моей жизни. Проучился я тем сентябрём три дня, и что-то мне это занятие крайне надоело.

Шел 1974 год, и тогда никому и в голову не могло прийти, что, чтобы купить билет на поезд, может понадобиться паспорт. К тому же совершеннолетие наступало в 16 лет, возраст сексуального согласия – в 14. Для непослушной части молодёжи совсем другие времена царили. С одной стороны, куда более стеснённые – комсомол, статья о тунеядстве, психиатрические диагнозы самого разнообразного свойства, с другой – более свободные. По крайней мере, никто подростков по стране не вылавливал, если их не объявляли во всесоюзный розыск их собственные родители.

Шестнадцати, правда, тем сентябрём мне ещё не исполнилось (исполнялось в ноябре). Но трудно было бы представить ситуацию, чтобы мои родители, потеряв меня, обратились к услугам МВД. Парень я был крупный, сильный, опытный походник, так что особых поводов волноваться за моё физическое выживание у них не было. Я позвонил им из Ярославля, сообщил, что решил съездить к тётке Рите в Сибирь. И повесил трубку.

…Тётка моя Рита в ту пору директорствовала в школе в посёлке Весёлый Привал Кормиловского района Омской области. Надо было добраться до Кормиловки, остальное было делом техники. К октябрю я решил вернуться, учился хорошо, знал, что три недели никак не катастрофа, а родители точно меня прикроют. Полное торжество свободы, явно ставящей под сомнение соображения “безопасности”. Какое же это было счастье…

Никакого опыта автостопа в ту пору у меня не было, не было и атласа. На восток я двигался по наитию, то на автомобиле, то по железной дороге – “на собаках” (так называлось перемещение на электричках). Данилов, Буй, станция Свеча, Вятка, Пермь. Названия ласкали слух. За Свердловском время от времени кончался асфальт. Неожиданно я приехал в Казахстан. Неожиданно выехал из него. Разумеется, всё – совершенно бесплатно. Ни на трассе, ни в поездах никто и не думал спрашивать билет у подростка. Ну, едет куда-то мальчик. Мало ли что у него по жизни – так думали сердобольные тётки и добрые водители. Кормили, поили, устраивали на ночлег. В Омск въехали рано утром. Пока гулял по городу, прошёл целый день. Еле успел на последнюю электричку до Кормиловки. Оттуда до Весёлого Привала оставалось ещё 20 км. Но ничего, спросил дорогу, пошёл. Поплутал немного, ни навигаторов, ни телефонов, разумеется, не было, но люди были умней, что ли…

В общем, часа в четыре утра постучался в дом у школы. Тётка Рита сразу накинулась на меня: такой-сякой, мать не бережешь. И давай кормить. А уж как был рад двоюродный брат мой Колюня, ни в сказке сказать, ни пером описать. Его только что комиссовали из армии. Служил в ВДВ, десятки прыжков – ни царапины, а тут приехал на побывку и разбился на мотоцикле. Какой-то сложный перелом ноги, с парашютом больше не прыгнешь, в строй не встанешь. Коля прихрамывал, но чувствовал себя великолепно. Рита пристроила его в свою школу – преподавать географию и физкультуру. Почему географию, оставалась только догадываться. Никакого образования у брательника не было. Но ничего, со временем соорудили ему диплом.

Мне Коля был несказанно рад. В Весёлом Привале он откровенно скучал.

5.

В посёлке в советское время жили немцы – потомки ссыльных и русские, середина наполовину. Немецкие домики и садики были чуть аккуратнее, немцы меньше пили, девочки немецкие были более улыбчивыми и готовыми к приключениям. Вот, пожалуй, и вся разница.

В семьях немцы говорили по-немецки, в школе учителя-немки тоже преподавали язык. Так что двуязычие посёлка никого не смущало. Тем более не было никаких этнических конфликтов. Жили дружно, Германа от Ивана почти не отличали. Разве что на дружеских посиделках за рюмкой какого-нибудь немца могли назвать в шутку “фашистом”. “Фашист” весело отшучивался.

Омск казался центром цивилизации, Москва была очень далеко, к ней относились с иронией. Я и сам с иронией начал к ней относиться…

В ту осень в Весёлом Привале у меня случился окончательный переход из отрочества в юность. Водочная инициация в южносибирской степи, пара-тройка любовных историй со сценами и драками, но главное, появилось это ощущение доступности пространства. Ничего не надо, ни денег, ни запасов, ни надежд. Взял сумку и пошёл. Вот она под твоими ногами, твоя страна, только оставь за спиной страхи и предубеждения. Просто иди, смотри и слушай.

Окончание следует…

Источник

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *