Елена Григорьева: “А судьи кто? Школа хорошего вкуса. Часть 2”

Классика и этика

Проблема понимания друг друга — это целиком и полностью проблема человеческой этики.

Умение вникать, понимать суть сообщения в коммуникативном процессе не является обязательным фактором информационного обмена. Информация существует как бы сама по себе вне зависимости от ее понятности для конкретного адресанта и/или адресата, обмен знаками происходит зачастую в полностью автоматическом режиме. Многие слои эволюции жизни на нашей планете уже работают в полностью автоматическом режиме, безотносительно к внешней оценке и пониманию этих процессов.

Понимание возникает там и тогда, когда индивидуум получает возможность влиять на действия своего партнера словом и менять свое поведение в зависимости от слов. Ну скажем даже не словом, а знаком, потому что любая знаковая система, используемая для коммуникации, является языком. Клёкот орла или трубный глас оленя понятен их собратьям и несёт не просто информацию, а призыв к определенным действиям. Это уже некий жест воли, если угодно, воли к изменению ситуации и мира соответственно. Потому что всякое наше действие меняет мир безвозвратно.   Соответственно, все, что предшествует и понуждает к этому действию следует считать его планом, программой. Я полагаю, что именно так следует читать первый стих Евангелия от Иоанна — в начале было Слово. Слово — это план, который был развернут в то, что мы называем нашим миром. Чем развернут? Ну когтями, зубами, руками и прочими орудиями преобразования мира под свои запросы.

Понимание при этом может быть однонаправленным (скажем так: «Но человека человек послал к анчару грозным взглядом, и тот послушно в путь потек и к утру возвратился с ядом»), а может быть обоюдным. Вот второй вариант называется диалогом или взаимопониманием. Я полагаю, что все со мной согласятся, что только такой вариант общения достоин человека разумного как на уровне особи, так и на уровне популяции. Так что и с этим все просто, если бы не отсутствие критериев различения добра и зла, общих для всех соучаствующих сторон.

И тут мы возвращаемся к вопросу о судьях. Только этот институт способен установить хоть какой-то порядок в разрешении неразрешимых конфликтов. Судья — это тот, который наблюдает сразу все стороны участников коммуникативного процесса и выносит вердикт в соответствии с существующим сводом законов. Свод законов и правил обычно очень быстро вырабатывается в любой условно замкнутой культуре, ровно так же очень быстро в этой культуре выделяется определенная функция — судьи, который знает все законы и умеет применить их в конкретном случае. Подобная общественная самоорганизация должна быть признана биологическим свойством человеческой культуры, поскольку мы не наблюдали ни одного задокументированного свидетельства иного положения вещей на протяжении всей истории нашего вида.

И мы знаем также из истории, что ни одно общество не достигало в этой функции совершенства. Осталось разве что пара свидетельств о суде царя Соломона, некоторые сюжеты из персидских сказок «1001 ночи», ну и известный отказ Иисуса судить вообще кого бы то ни было, если сам не без греха. А кто без греха?! Мы — люди постхристианской культуры — знаем на собственной шкуре, к чему приводит повальный отказ от суждений, который нынче принято называть постмодернизмом. Мы, по большей части, глядя на творящееся у нас на глазах дурновкусие, умываем руки подобно еще одному известному легендарному судье — Понтию Пилату.

О каком вообще суде может идти речь, если синонимом качества произведения искусства является его, желательно очень хорошо проплаченная, известность? А ведь мы знаем, что от перепотребления стираются все вкусы. Если в расчет принимается только известность, массовость, количественный параметр, то на выходе мы всегда получим образец, близкий к безликому нечто, чтобы всех удовлетворить разом. Тут вспоминается несчастная судьба звезды последних времен Майкла Джексона (вот уж, кто показал, как не надо, куда там Герострату…) – он настолько хотел соответствовать всем вкусам, что утратил не только лицо, но и саму жизнь слишком рано, да еще, к сожалению, наплодив своих самоубийственных клонов.

Суд, так сказать, всех над всеми, воистину страшен. Результаты упразднения синедриона нам всякий день демонстрируют всевозможные подмостки, где ранее уважаемые стены и сцены представляют даже не балаган, а какую-то клоаку самовыраженцев всех видов извращений, куда там Босху… Нам, эстетам хорошего вкуса, на наши инвективы раньше отвечали: да вы не смотрите, да вы не ходите туда, где вам неприятно. А в результате ходить стало просто некуда, везде одно и то же: голые задницы, испражнения из всех отверстий и мат-перемат вместо диалогов. В кино еще и непрерывная стрельба с кровавыми ошметками и сексом, больше напоминающим насилие. Впрочем, нынче и в этом театр очень мало отличается от кино, здесь, в этом мире постмодернизма, всё мало чем друг от друга отличается. Мир фейков — это мир некой гомогенной субстанции, которой место на компосте, а не на экранах и страницах нашей культурной истории. Это мир нечистых смешений, где в бочке мёда обязательно будет спец.добавка, уничтожающая, с моей точки зрения, всю бочку. Но ведь находятся такие, которым приходится глотать, что дают. А дети, выращенные на этих спец.добавках уже, представьте, предпочитаюти вкус именно этих добавок. Чудеса, да?

А когда ты начинаешь возражать против такого искусства, тебя обвинят в ретраградности, в зависти к успеху и вдовесок сошлются на примеры прошлого: мол так было всегда, новое в искусстве всегда сначала принималось в штыки консервативной публикой, а вот же — посмотрите! – висит в галереях. И ведь это наглая ложь, что так было всегда. Нет, так началось с импрессионистов и продолжается до сих пор с небольшим перерывом на советское искусство эпохи расцвета СССР.  А до импрессионистов, до воцарения капиталистической формы общественных отношений, всё искусство оценивалось в соответствии со своим настоящим качеством в контексте своей эпохи.

Если кто умел прописать каждую ворсинку на бобровом воротнике, мог называться мастером, а если мог передать характер модели, выстроить безупречную композицию, тот считался Великим Мастером. Его называли просто по одному имени, единственного — Леонардо, Джотто, Рафаэль,  Рембрандт. Мастерство Рафаэля видел каждый. Конечно, были всякие странности среди великих, так Эль Греко несколько озадачивал формами тел, но зато он был непревзойденным для своего времени мастером высокодуховной композиции. Гойя почти карикатурен, как и Брейгель, как Босх, но зато как они выразительны в других аспектах изображения. Ты никогда не забудешь перспективы Брейгеля в его «Охотниках на снегу», это просто физически невозможно после того, как один раз увидел. И так далее. Мастерство старых мастеров видно невооруженным глазом даже на репродукции, а уж оригиналы некоторые сопоставимы с ювелирными изделиями по виртуозной красоте, далеко оставляя любую ювелирку по глубине мысли. А после импрессионистов мастерство художника заместилось мастерством ярмарочного зазывалы, у кого громче реклама. И в этих рекламных выкриках затерялось настоящее мастерство, настоящее искусство.

Нам же, людям культуры, требуется только настоящее, только подлинное, а как его установить и сохранить без авторитетного суждения? Без той инстанции, которая имеет не только право, но и основания выносить вердикты? Так что же нам делать, где найти судей — арбитров хорошего вкуса, которые сохранили представления о критериях отделения зерен от плевел? Первый вопрос любой экспертизы — кто ты такой, чтобы судить о предмете?

Так как же старые мастера отличали мастерство от халтуры?

И на все эти вопросы ответ все тот же – у них были образцы, всегда были классические образцы для подражания и сравнения. Греческое и римское искусство были образцами для совершенствования мастеров европейского Возрождения. Понимаете? Фидий у них был судья и авторитет. Классика всякий раз поднималась из пепла после очередного витка переизбытка формы над содержанием и наоборот. Возрождение выродилось в маньеризм, переродившись в барокко, барокко выродилось в рококо, а рококо переродился в новую классику — ампир. И так будет всегда, классика всегда будет возрождаться в качестве идеального образца для восстановления гармонии формы и содержания. И всегда это будет все более совершенный образ казалось бы уже совершенства. Но и падения в фазах вырождения все глубже, все отрицатльнее, все разрушительнее. Диалектика самовозрастания смысла. Воскреснем ли на старых корнях, вооруженные приросшим опытом? Если и воскреснем, то только через заземление классикой.

Возвращение к классике — это и есть припадание к корням, очищение, пусть даже обнуление, почвой. Осознание своего ничтожества перед нескончаемой цепью поколений твоих предков. Все, что ты имеешь, было передано тебе по цепочке рождений и смертей твоего рода-племени. Сравни, что сделали они до тебя, с тем, что сделал уже ты. Сравни их вклад и свой. И устыдись, человек, своему ничтожеству перед лицом твоих предков. Взгляни,  уже та классика Праксителя, Леонардо, Бернини задала такую планку, что возвыситься над нею весьма и весьма не просто.  Попробуй, превзойди Бенвенуто Челлини в отточенности скульптурной модели. На фоне классики становятся видны все наши грехи против гармонии формы и содержания. Классика — наш камертон и путеводная нить, луч света в постмодернистских потемках. Потому что классика — это опыт предков, проверенный временем. Опыт в том числе, разумеется, и ошибок трудных. Поэтому даже великие мастера эпохи очевидного упадка, например Достоевский, все же достигают статуса классики как пример нелегкого пути прозрения. Достоевский — непревзойденный мастер описывать хождение души по мукам. Попробуй, превзойди в этом Достоевского, получится жалкая пародия.  Мастера достигают такого совершенства, что превзойти их, кажется, уже и невозможно. Приходится искать свои пути, пролагать новые направления, чтобы не повторяться, не притворяться старым, когда ты молодой:)

Но судьи все же не мы, а они, а за ними наши потомки. Мы под двойным прицелом и наблюдением, и то, что мы не додали своим предкам, недополучим мы от своих потомков, и то, что не додали потомкам тоже недополучим от потомков, и так далее, пойдет негативный отбор, пока не вымрем все. Мы — сами потомки, помним сами, как мы ценим суд предков, и как мы сами судим предков. Ну вот как-то так. К вопросу о хорошем вкусе. Как только мы восстановим свое подлинное место в цепи перерождений нашего рода, мы тут же обретем критерии и ориентиры и авторитеты.

Я всем читающим эти строки настоятельно рекомендую обратиться к памяти своих персональных предков, ну и разумеется к нашей потрясающе богатой русской классике, да и мировую классику не помешает поднять со дна забвения. Весь этот бесценный жизненный опыт, которым мы так часто преступно пренебрегаем. И не нужно никаких иных судей, если ты отвечаешь честно перед всеми, перед всем миром, перед всей его историей, начиная с Палеолита — этой колыбели человеческой культуры. Да, это детство, заря цивилизации, но ведь каждый знает, что кое-что в детстве в нас было лучше, чем потом.

Представьте себе степень развитости человека эпохи Палеолита. Этот человек пережил Ледник. Этот человек первый приручил огонь – он разжигал костер, добывая огонь трением или кресалом. Уже тем самым человек поставил себя выше на эволюционной шкале, чем все предшествующие живые организмы. Все живое боится огня, а человек боится, но опытом и умением преодолевает свой страх и заставляет огонь — стихию! – служить себе и своему племени. Повелитель огня — вот, кто такой Человек Палеолита. Он мог вырубить и обточить кремниевый наконечник копья, а этим копьем поразить грозного зверя и накормить свое племя. А его подруга могла обработать звериную шкуру и сшить костяной иглой уже почти шубу. Они были людьми высокой художественной культуры, судя по наскальным фрескам, петроглифам и мелкой пластике – фигуринам, которые до сих пор будоражат воображение художников точно схваченными обобщениями формы.  Да, жизнь этих праотцов наших была коротка, но зато уж как насыщена — только успевай выживай. Эта жизнь была наполнена осмысленной работой каждого на сохранение своего рода с его все усложняющейся и разветвляющейся культурой. Эта работа была нелегка, каждый день  борьба со стихией, с холодом и голодом. Каждый выход на охоту мог привести к гибели охотника, ведь в схватке с пещерным медведем еще неизвестно, кто победит, ты или он. Поэтому человеку приходилось наблюдать, выжидать, планировать, прятаться и притворяться, организовывать облаву и оборону, учиться читать следы и приметы, чтобы лучше выживать, лучше тех, у кого когти и зубы гораздо мощнее, чем у тебя. И конечно умение кратко и точно передавать информацию было одним из основных факторов слаженных совместных действий. Уже тогда работал главный принцип самосовершенствования — сделай как Учитель и постарайся сделать лучше. Учителем был в первую очередь тотемный зверь, которому поклонялись, но и с которым сражались не на жизнь, а на смерть.  Здесь уже мы наблюдаем корни богоборчества. Каждый мужчина в племени был охотник, он был умел, силен, наблюдателен, ловок, мог работать в команде и принимать бой единолично.  Каждый погибший охотник был трагической потерей для всего племени, и все скорбели о нем, так родилась первая религия — культ предков. Они редко доживали до старости, и старейшину племени берегли как источник мудрости памяти рода. Старейшую женщину племени почитали за ее опыт как матриарха. И ведь благодаря их мудрым советам племя человеческое выжило, пережило Ледник и состоялось вплоть до выхода в открытый космос. Посмотрите в глаза своему предку каменного века, поднимите ему веки…Что ты можешь из того, что мог твой предок? У него, заметь, даже электричества не было, только солнечная энергия. Зачем жил этот предок? Он жил, чтобы жил ты. Это по факту, просто по факту. А ты как живешь? Он — Прометей — вырвал для тебя огонь у неба, а ты?

Это был лишь эпизод суда прошлого. А ведь мы всего лишь мост, перемычка между нашими предками и нашими потомками. Что скажут они, когда наступит будущее, которое мы для них приготовили? И вот это уже воистину Страшный суд, который грядет надо всеми нами. Скажут ли нам потомки спасибо за наши дела в выделенное нам время жизни в составе человеческого рода?  Это и есть суд будущего, а без будущего, конечно, какой там суд, на нет и суда нет. Если некому передать память предков, то и истории конец. И сейчас вопрос стоит в первую очередь об этом — выживет ли человечество в горниле очередного витка саморазвития материи духом. Если и выживет, то только после очищения заземлением. Надо осознать свое место во Вселенной и в эволюции нашего вида, нашего рода, нашего племени, нашего языка, нашей культуры. Надо заново идентифицировать себя как человека своего времени на своем месте, восстановив высокую этимологию этого составного понятия: чело-век — чело века. Каков образ – чело нашего века? Пусть каждый ответит сам себе честно и без уверток перед лицом прошлого и будущего.

Вот так восстановится связь поколений, а за нею и критерии, ценности и авторитеты. Учимся на ошибках трудных и не забываем о достижениях, а главное, не забываем, для чего всё вот это — для саморазвития, самовозрастания всего человечества во всех духовных направлениях. И это только начало долгой и трудной работы над собой. Удачи всем, кто встал на этот путь исправления.

Стоит прочитать!

Елена Григорьева: “Школа хорошего вкуса. Часослов аутентики”

С летом в нас входит не просто желание жить, дышать, любить, как это происходит весной, а вкус к жизни, умение в ней разбираться и выбирать только лучшее.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *