Интервью с Захаром Прилепиным. Часть 2

– Расскажите об идеальной России с точки зрения консерватора: что делать со свободой интернета, генной инженерией, высвобождением ЛГБТ, космополитизмом как нормой? Партия “За Правду” представляет, как решать все эти вопросы? Есть ли в вашей России будущего место новым технологиям?

– Новым технологиям есть место, конечно. ЛГБТ и космополитизм – это всё должно занимать соразмерное место в повестке – то есть, маргинальное. Проблемы, которые касаются 3 % населения, должны иметь 3 % эфирного времени где-нибудь в уголке на специфическом радио.

Интернет должен быть, в первую очередь, безопасен для страны и граждан. А значит – суверенен.

Кроме этого, я против анонимности в Сети, и этот вопрос всё равно придётся решать. В России зарегистрировано 30 млн ботов, только вообразите себе объёмы дезинформации! Против меня, к примеру, ведутся сразу три заказные кампании сейчас. У людей создаётся впечатление, что там сотни тысяч оскорблённых и недовольных. А я знаю поимённо, кто за всем этим стоит и кто это проплачивает. Это не очень большой список людей, поверьте.

Ну и вообще: всё это пресловутое «хейтерство», дурная привычка просыпаться и писать гадости по любому поводу – это же развращает человека. Он перестаёт понимать вес и стоимость слова. Это и юных, и взрослых касается. Заходишь на любой рэп-паблик, там выкладывают, скажем, новый альбом, не важной чей – и вот там сорок страниц изощрённого хамства под альбомом в комментариях. Это вообще что?

Надо возвращать ценность слова и ответственность за сказанное.

– В романе Чака Паланика “Бойцовский клуб” обывателю развитого капиталистического общества предлагается заменить опыт потребления опытом агрессивности, чтобы почувствовать себя живым. Это перекликается с “Дисциплинарным санаторием” Лимонова. Вопрос: не кажется ли вам, что идеал общества для консерватора – это возвращение к первобытному строю, пещерам, где мы все смогли бы водить хороводы и петь песни. Близка ли вам такая утопия?

– Нет, не близка. Я живу в тёплом доме, небольшом, но более-менее обустроенном. В каждой комнате есть книги, есть музыкальные инструменты, в каждой комнате – живопись.

Зачем людям жить в пещерах?

Что до замены опыта потребления опытом агрессивности – то ситуация как раз иная, и Лимонов именно об этом пишет в «Дисциплинарном санатории» – о современном европейском человеке, утрачивающим навык агрессии к чужаку. Этот чужак не только, к примеру, мигрант, презирающий законы общества, в котором очутился. В самом широком смысле – вот это вот чудовище ЛГБТ и прочие «фемочки» – тоже чужаки.

Они вошли в европейский дом и насилуют там всех подряд своими доктринами.

И оказалось, что демократическое общество не в состоянии противостоять: по крайней мере, на данном этапе.

Нынешний консерватизм – из разряда «не до жиру – быть бы живу». Ни о каких хороводах и речи не идёт – на повестке дня сохранить представления о норме, как таковой. Где народы суверенны. Где мужчина – мужчина, и должен вести себя по-мужски. Где женщина – женщина. Где есть вертикаль и горизонталь. Добро и зло.

Мы живём в мире, где идёт осознанное обрушение элементарных понятий.

А вы – «хороводы».

Хороводы, кстати, это прекрасно. Никто их не водит, увы.

– Нет ли у вас ощущения, что такие бескомпромиссные личности, священные монстры, как Э.Лимонов, Мисима, Егор Летов, Юнгер, и другие яростные исполины – это уходящая натура? Своего рода хищники прошлых веков. В то время как сейчас мы автоматизируемся и становимся как бы больше травоядными, и храбрость, физическая сила уступают место усидчивости, интеллекту, умению работать в команде.

“Пластмассовый мир победил”? Так может стоит адаптироваться, а не воевать за то, чему нет места в современности?

– Может быть, уходят. Но они же только что были здесь. Значит, могут завтра вернуться.

Вся эта глянцевая плёнка – она в минуту слетает. Вот только что был Донбасс. И там вдруг появились разом: и Моторола, и Захарченко, и Анна Долгарева, и Семён Пегов. Разве они, положа руку на сердце, меньше, чем названные вами?

Глянцевый этот мир не имеет никаких шансов в момент возникновения реальной конкуренции и реальной опасности. Все Инстаграм-звезды разбегутся при первой же вспышке. И вдруг явятся и Мисима, и Юнгер, и Летов с Гумилёвым.

Вы думаете раньше было иначе?

Да это воспроизводится из раза в раз.

Знаете, как издевались над Хемингуэем, пытаясь его оспорить, принизить?

А этот расхожий сюжет из литературы – какую войну не возьми –
Отечественную, Гражданскую, Первую мировую, русско-турецкую – вот возвращается с фронта офицер – а в светском обществе совсем другие звёзды, совсем другие разговоры, там весь его аномальный опыт – даром не нужен, он только раздражает.

Ну, или, если угодно – не офицер, а путешественник, таёжник, стахановец.

Пошлость всегда была. Она тут же расцветает всеми цветами, едва получает эту возможность.

Однако человечество втайне всегда будет тосковать по жертвенности и подвигу. Такой вот парадокс. В ближней перспективе выигрывают нелепые скоморохи, танцующие дурацкие танцы. А остаются по итогам: солдаты, монахи, учёные и поэты.

– Известно, что вам нравятся не только сугубо патриотические и консервативные произведения искусства. Интересно, как смотрит кино Захар Прилепин? Вот вы сидите и смотрите Фон Триера, “Нимфоманка”, читаете Лимонова “Эдичка”, смотрите спектакль Серебренникова, – и многое-многое другое. Вопрос простой: вам не противно? В чем мотивация? Что вы себе говорите? “Есть и такой взгляд на мир, его надо знать”. Или “если бы судьба моя сложилась иначе, мне такое могло быть близко”. Какова логика эстетических вкусов, если этически авторы от вас бесконечно далеки?

– Фон Триер великий режиссёр, очень тяжёлый, но чего ж тут «противного». Противна пошлость, программы Малахова – противны, это да. Сериалы сплошь и рядом просто отвратительны. А Фон Триер – это как Босх. Босх противен?

У Серебренникова я видел два спектакля – «Господа Головлёвы» и «Отморозки»: оба сделаны в классическом, традиционалистском духе. Кино его я не очень люблю, но, что называется, народу, насколько я помню, очень нравились и «Изображая жертву» и даже «Юрьев день» – тоже, в сущности, в классическом ключе сделанное кино.

Лимонов – также ребёнок русской классической традиции. Там у нас тоже, уверяю вас, не только «Сказка о царе Салтане» имеется, – там много чего было, каких только табу не нарушали.

Так что, логика моя проста, конечно: я ищу в искусстве не «положительного героя» – а попытки поставить самые страшные вопросы, и подыскать ответы на них. Желательно ещё, чтоб это было мастерски сделано.

Тот же Лимонов был до начала «нулевых» восхитительным писателем.

Потом накатал томов пятнадцать какой-то публицистической ерунды; однако в последней своей книге «Старик путешествует» с лёгкостью доказал, что – хватка не утеряна. Что он писал в последние годы плохо – из стариковской вредности своей. Мог бы и хорошо писать.

– Вопрос о цензуре. Если искусство – это некий опыт человека, данный художественно, то имеет ли смысл его запрещать, цензурировать? Богатство общества – это симфония даже самых далеких от нормы творцов? Или следует купировать всё то, что далеко уходит от нормы? Зачем нам инцест и фекалии в романах Сорокина? Зачем гей-спектакли? Крайний опыт? А относится ли к таковому рубка икон в закрытых арт-объектах? Как воспринимать искусство правильно?

– Всему должно быть своё место. Я люблю фильмы Триера и книги Лимонова, но не думаю, что это надо в школе показывать и читать.

Норма должна быть нормальной. В Советское время как-то с этим справлялись – ну, право слово, это не так сложно. Иосиф Кобзон поёт песню Соловьёва-Седого на стихи Фатьянова – вот норма. Василий Шукшин снимает фильм о русских людях, любит и жалеет их – вот норма.

А гей-спектакли должны в маленьком театре идти, в зале на тридцать человек: больше это, если не рекламировать на каждом углу, и смотреть никто не пойдёт.

Это не цензура. Это система приоритетов.

– Известно, что периодически вы идете против своей аудитории. Так было, когда вы заступились за бывшего мэра Сорокина на том основании, что он деятельно помогал Донбассу. Вы заступались за Кирилла Серебренникова и Алексея Учителя. Выступали против памятников Талькову и Хою, так как это “средний вкус”, а ставить памятник среднему вкусу и пошлости – глупо. Или еще более острый момент: вы осуждаете репрессии Сталина. Вопрос: зачем вы подставляетесь? Ведь вы прекрасно знаете, что аудитория патриотов, консерваторов, лево-консерваторов, религиозных семейных людей, вполне может быть против. И будет против. Но идете наперекор мнению подписчиков, зрителей, читателей. В то время как иные персонажи готовы даже Бродского со Стругацкими называть плохими писателями лишь потому, что идеологически эти двое (трое) им не близки. Зато такие люди целостны. Понятны массе. Не вызывают вопросов. Все со всеми согласны. Одна линия партии. А вы берете и … В чем смысл?

– А как вы думаете о чём Пушкин говорит в своём завете: «…и милость к падшим призывал». Милость к падшим! Он считал это главной задачей поэта, миссией.

Хорошего человека защищать проще простого. А ты вступись за падшего, за прокажённого, за оплёванного и заблудшего…

А Достоевский – он какие задачи разрешал всю жизнь? А Лев Толстой?

О чём написаны «Преступление и наказание» и «Воскресение»? О том, что человеку – даже самому страшному – надо оставить право на раскаяние и воскресение.

А у Шолохова – как второй том завершается, какими словами? «В годину смуты и разврата / не осудите, братья, брата».

Я же русский писатель. У меня задачи другие. Я должен по совести поступать, – или хотя бы пытаться.

Расстрельное письмо подписать легко. Мы же все хорошие и хотим, чтоб плохого – убили. И чтоб он в земле лежал, мёртвый.

Но меня эта лёгкость смущает всегда. Потому что человеческая история состоит из череды кошмарных ошибок – которые таковыми в момент их совершения не казались.

Я лучше лишний раз заступлюсь за кого-то, чем осужу.

У меня есть своё мнение, иногда оно может быть непопулярным. Ну что с того.

Я помню, скажем, перестройку, когда все мои мнения были непопулярны. Я говорил: вот советская поэзия – она прекрасна; советская музыка – поразительна; соцреализм – это очень мощно; ну и так далее.

И почти все тогда смотрели на меня, как минимум, скептически – ну, что за ерунда, у нас ненормальная страна, надо строить – «нормальную», «цивилизованную», а эту – сломать.

Это говорили все народные любимцы – Окуджава, Евтушенко, артисты, режиссёры, певцы, все ведущие программы «Взгляд», и вообще все телеведущие. И все им верили и внимали.

Мы же в целом забыли всё это, спрятались от того опыта – нам неприятно о себе вспоминать. Я сейчас прихожу на ток-шоу и выясняю, что там все якобы были в своё время против Ельцина. Но, чёрт, почему я этого не помню?

Почему я помню другое? Как мы выходили на митинги – и нас, в лучшем случае, было сто человек – и мы кричали «Крым – наш!», «Севастополь – русский город», «Рубль – да, доллар – нет!», «Нашими МИГи сядут в Риге!», «Родина! Нация! Социализм!» – а москвичи на дорогих иномарках ехали мимо и сигналили: чего, мол, придурки, вышли, чего вам надо, выбросьте на помойку свои красные знамёна…

Ну и прочие все граждане – шли мимо нас, как мимо чумных и прокажённых. Но я кричал в мегафон то, что сейчас, 20 лет спустя, кричат на ток-шоу самые большие, самые патентованные государственники.

Все забыли про это.

А я помню. Помню, какая отвратительная русофобия царила повсюду, какие ужасные вещи люди говорили, слушали, пели, чем восхищались, какие убеждения имели…

И как сложно было тогда идти против «общественного мнения».

Помимо этого, я не люблю «массовое возмущение», как жанр. Даже если тот, кого топчут толпой – не вызывает у меня никаких тёплых чувств, – я
всё равно стараюсь замолвить слово.

Может, это тренировка неосознанная. Быть может, я таким парадоксальным образом травму 1991-го года проговариваю. То есть, мне хотелось бы, чтоб тогда мог объявиться человек и сказать: вы с ума сошли, не делайте этого, пожалеете потом.

И его бы послушали.

Но это невозможно, конечно. Никто никого не послушал бы.

– Такие люди как Бродский или тот же Егор Летов, выработали для себя какую-то предельную честность. Стремление мыслить самостоятельно. Порой интеллектуал настолько проникает в интересующие его темы, что уже не занимает некую сторону, не делит на черное и белое, не выбирает лагерь. Он сам становится лагерем для себя. Его взгляд – сложносочиненный. Это отстойная позиция – потому что ты никогда не станешь своим ни для одной стороны, ни для другой. Ты какой-то странный, не до конца свой.

Вопрос: может ли человек, жаждущий созидать и “делать дела” позволить себе независимость мышления? А может она и не нужна – объективность? Может надо “найти своих и успокоиться”? Где здесь компромисс, а где предательство себя самого? Лучше быть Михаилом Тарковским, писать, как на душу легло, и жить глубоко в лесу, строить церкви и общаться с живыми людьми по праздникам, но ни на что не влиять – или лучше ходить на интервью, лавировать, играть в сложную игру? В “Школе злословия” вы говорили, что раньше бы буквально поколотили ряд выбешивающих вас персонажей либеральных 90-х, а сейчас уже нет. Необходимость или компромисс с совестью?

– Ни первое, ни второе.

Они просто перестали меня интересовать. Ну вот живёт Сванидзе – а я о нём тогда говорил, – и чего, я буду его бить? Это смешно.

Да, я хотел бы жить, как Тарковский. Но я живу, как живу. Этот выбор кто-то сделал за меня. Он мне не слишком нравится. Но если я на своём месте – значит, в этом есть смысл.

Есть какие-то вещи, которое больше и важнее нашего душевного комфорта.

В сравнение с Россией, её прошлым и её будущим все мои проблемы – фигня.

Тем более, что я не слишком лавирую, как вы сами видите. Искренность по-прежнему совершенно избыточная. Надо с этим что-то делать уже.

Источник.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *