КП/Александр Мелихов: “Два пророка”

Просто удивительно, что “научно” настроенная социологическая мысль, требующая без гнева и пристрастья смотреть фактам в лицо, так долго в упор не замечала неустранимо трагических черт социального бытия — в этом были едины и разжигатель классовой борьбы Карл Маркс и певец классового сотрудничества Эмиль Дюркгейм. С трагическим мироощущением даже не спорили — его просто не замечали, хотя две его основные компоненты были хорошо прочувствованы уже древними греками: противоречивость всех норм и ценностей и непредсказуемость жизни, способной превратить в издевательскую противоположность самый разумный и дальновидный замысел. Новое время при-несло третью компоненту — обречённость человека на самостоятельный выбор, отсутствие какой бы то ни было высшей инстанции, перед которой нашему разуму оставалось бы лишь смиренно склониться: если бы даже сам Рок или Всевышний явились нам во всей славе своей и торжественно указали единственно правильный путь, нам все равно пришлось бы самим решать, подчиниться ли, счесть ли видение галлюцинацией или даже кознями дьявола — последнее истолкование все равно осталось бы за нами.

Мысль довольно тривиальная, однако и Маркс, и Дюркгейм, отвергая метафизического Бога, не провозгласили альтернативой человеческую свободу — осужденность на свободу, а сочли единственно возможным преклониться перед неким “естественным”, “закономерным” ходом вещей, как будто вся наша жизнь не состоит в непрестанной борьбе то с одной, то с другой закономерностью — мы то моемся, то стрижемся, то даже оперируемся, — а уж что может быть естественнее и закономернее смерти! Зато в социальной жизни крупнейшие умы прошлого века только тем и занимались, что из десятков, сотен противоборствующих процессов стремились выбрать один — “главное звено” — и склониться перед его высшей мудростью — мудростью неодолимой силы. Но силы непременно еще и благой: процесс-гегемон обязан был иметь оптимистический финал — модели истории с плохим или непредсказуемым концом (или даже вовсе без конца) “научная” мысль двух пророков даже не желала принимать во внимание. В качестве процесса-гегемона Маркс избрал укрупнение производства, раскалывающее общество на непримиримые классы, а Дюркгейм — разделение общественного труда, объединяющее все классы в единый организм.

Из монистической модели мира вытекала и монистическая мораль — которая на самом деле лишь до тех пор только и моральна, пока противоречива и субъективна. Но для последовательных марксистов нравственно все то, что идет на пользу передовому классу, а для последователей Дюркгейма — то, что увеличивает общественную солидарность. Слов нет, насколько определение Дюркгейма симпатичнее, но… Солидарность, как и все на свете, характеризуется не одним, а множеством критериев, непременно противоречащих друг другу, — Дюркгейму даже неустранимое противоречие между правом и моралью представлялось редким и временным, хотя мораль должна сочувствовать каждой из конфликтующих сторон, а закон обязан чаще всего становиться на сторону кого-то одного. Любой реформатор, заботящийся о завтрашних общественных нуждах, неизбежно вносит раскол в сегодняшнее общество.

Так происходит во всем и всегда, — усиление солидарности с одной частью общества приходит в конфликт с требованиями другой, солидарность завтрашняя требует сегодняшнего раскола, — и однако из влиятельнейших социологических схем оказалось полностью изгнанным трагическое начало, не допускающее ни абсолютной правоты, ни абсолютной неправоты: из двух вечно сопутствующих человечеству явлений — соперничество и сотрудничество — марксисты объявили нормальной только борьбу (которая рано или поздно приведет к безоблачной гармонии); Дюркгейму же пришлось объявить “переходными”, еще не достигшими венца своего развития все общества, в которых слишком заметна борьба, в которых слишком много недовольных — иначе говоря, все европейские общества. Этот вывод напоминает пьесу Бернарда Шоу “Назад к Мафусаилу”: люди никак не успевают поумнеть, оттого, что слишком мало живут, — ну, что такое семьдесят лет — детский возраст, вот проживут семьсот лет и повзрослеют.

Отсутствие трагического духа есть присутствие духа утопического. Даже недовольство личным успехом станет делом анормальным, когда борьба за достойное место в системе общественного труда сделается “справедливой”, то есть не будет поддерживаться чем-то посторонним — наследственными привилегиями, личными связями и т.д. и т.п. Но ведь личные связи, поддержка тех, кого мы любим и кому доверяем, — это едва ли не главная кровеносная сеть, которой живет общество. Решение же вечного спора между наследуемым и приобретаемым безоговорочно в пользу личного тоже нанесет непоправимый ущерб даже и самому процессу-гегемону, ибо для специализации необходимы и наследственные накопления — не только материальные, но и культурные, ценностные: кто не знает блестящих династий ученых, предпринимателей, военных, государственных деятелей, музыкантов, а также менее прославленных, но ничуть не менее необходимых династий хлеборобов и учителей? Сегодня уже ностальгически вздыхают и о сословной дворянской чести, и о сословной купеческой честности…

Снова из множества противоречивых критериев, которыми описывается сложнейшее противоречивейшее явление — солидарность, справедливость, — извлекается один критерий-гегемон, стирающий в пыль своих идейных соперников. Стремление к партнерству в практической жизни и к монодиктатуре в жизни духовной — Дюркгейм желал прекратить аномию, возродить универсальные, объединяющие нормы и ценности с той же убежденностью, с которой сегодняшние плюралисты стремятся уничтожить остатки таких норм и ценностей, вечно конфликтующих друг с другом, а в особенности со свободой личности. И только чуждость духу трагического мешает несомненно умным людям увидеть, что правы обе стороны: отсутствие святынь приводит к упадку нравов, утрате смысла жизни, наличие же святынь ведет к религиозным, идеологическим войнам, — даже в том редком случае, когда всем удается сойтись на едином божестве, начинается борьба за близость к нему, за самое правильное истолкование его заветов. Неизбежную противоречивость требований морали, которой марксисты не видят вовсе, Дюркгейм замечает лишь в самых очевидных случаях, да и то не усматривает в этом серьезной проблемы: да, мораль требует и воплотить в себе основные черты своего “коллективного типа”, и специализироваться, чтобы сделаться достойным органом целого. Разумеется, одно может осуществляться в какой-то мере лишь за счет другого, но Дюркгейм, обронив несколько слов по поводу общечеловечности современного “коллективного типа”, гимны слагает только специализации: сегодня морально не расширяться дилетантам, но целиком отдаваться определенному занятию, не созидать из себя бесполезное произведение искусства, а измерять свою ценность масштабом оказываемых обществу услуг, неумеренное развитие эстетических потребностей — опасный симптом с точки зрения морали, еще недавно знания литературы считалось необходимой принадлежностью личности — сегодня оно становится лишь одной из частных специальностей.

Культ общественной пользы… Что можно возразить против ценности человека, как источника общественных услуг — эта компонента абсолютно необходима! Но если превратить ее в моноценность, немедленно обнаружится, что вполне допустимо и даже желательно убить мерзкую старушонку-процентщицу ради доставления средств благородному молодому человеку: монистическая мораль солидарности в принципе так же допускает убийство, как и мораль классовой борьбы. Того, казалось бы, очевидного обстоятельства, что обязанности человека перед собой, перед семьей, нацией и человечеством противоречат друг другу, Дюркгейм тоже почти не замечает, а в тех редких случаях, когда он все-таки обращает на это внимание, он с марксистской невозмутимостью становится на сторону одного из равноправных начал: в конфликте между национальным и общечеловеческим приоритет имеет национальное, ибо лишь нация составляет реальный общественный организм, а “человечество” пока что только умозрительная конструкция. Хотелось бы знать о чем думал знаменитый мыслитель, потеряв блестяще одаренного сына в столкновении национальных организмов, именуемом Первой мировой войной…

Конфликт общенационального и профессионального тоже не представлялся ему трагическим, когда опасна победа любой стороны; в профессиональных корпорациях, которые многим сегодняшним аналитикам представляются просто серьезной опасностью для демократии, свободы потребителя и даже для технического прогресса, Дюркгейм видит только средство для выхода из аномии: тот, кто отдается профессиональному занятию, каждое мгновение слышит зов общей солидарности, происходящей из тысячи обязанностей профессиональной морали. И у Маркса, и у Дюркгейма впечатляющий научный анализ подгоняется под заданный ответ — разумеется, оптимистический: жизнь никак не должна оказаться выбором между различными видами дисгармонии, но только закономерным путем к гармонии. Конечно, Дюркгейм не Маркс, его учение не натравливает одни слои общества на другие, не прославляет вражду, а, напротив, стремится объединить людей, и, вместе с тем, предостерегает против одностороннего культа личности. Однако и его путь можно назвать путем от науки к утопии. На фоне двух этих влиятельнейших умов особенно впечатляет интеллектуальное мужество П.И.Новгородцева, написавшего в миг абсолютного господства марксистской страшной сказки: “Или гармония, или свобода”.

Желающие поддержать наш сайт могут это сделать, переведя посильную сумму на счёт Правозащитного центра “Китеж”. Центр находится в списке льготников, поэтому с пожертвований возвращается подоходный налог.

MTÜ INIMÕIGUSTE KAITSE KESKUS KITEZH

EE332200221063236182

Пояснение: annetus

Стоит прочитать!

СОВРЕМЕННИКИ. Мария Розенблит: “Тринадцатый месяц ясень”

К тому времени, когда Творец создал землю, рай небесный уже был.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Sahifa Theme License is not validated, Go to the theme options page to validate the license, You need a single license for each domain name.