ПРАВА ЧЕЛОВЕКА. Сергей Середенко: “Подробности – письмом”

Получил кучу писем. Всем написавшим – спасибо! Написавшим «ты там держись!» – просто спасибо; сообщившим новости с воли и указавшим свой номер телефона – огромное спасибо, забывшим указать свой номер – спасибо средней тяжести.

Про номера: они нужны. Мой телефон в Департаменте Охранной полиции. «Ты что, не сделал копию?!» Сделал. В компьютере. Он там же. А хочется например позвонить Толику Белову, и попросить его включить в свой «Рок изобилия» по воскресеньям что-нибудь из Ozzy Osbourn‘a, например. Ему ничего не стоит, а мне приятно. И ему будет приятно от того, что мне приятно.

Про звонки: на них даётся один час в неделю. По вторникам. Телефон приносят в камеру и ставят на откидную крышку «кормушки». До стола провод не дотягивается. Мастера стаскивают с лежака матрац, подтаскивают его к двери и звонят лёжа. Я пока на полпути к мастерству…

Час – это очень мало, поэтому разговоры в основном в «телеграфном стиле», и фраза из прошлого «подробности – письмом» никакая не гипербола, а вся такая из себя сермяжная правда. Действительно, пишу много писем, в основном ответных, а теперь и статей.

В письмах и статьях уже успел потеряться. Пишу, как можно догадаться, от руки. Копировальную бумагу здесь не продают – угроза безопасности. Не шучу – мастера тут порассказали мне, как её можно использовать в неконвенциональных целях. Верится с трудом, но на то они и мастера, а я «первоход». Поэтому кому и что я написал – уже не помню! Теоретически можно заказывать (за деньги) копии, но сделают их тогда когда сделают. Это тюрьма, тут спешить некуда. А ждать с отправкой письма/статьи 5 дней – не хочется. Поэтому копии заказываю только для своих официальных бумаг – запросов, ходотайств, возражений и.т.п.

Чтобы окончательно не потеряться в потоке исходящей корреспонденции, решил разделить его на четыре части. Первая, касающейся  непосредственно моего уголовного дела, пойдёт через портал baltnews.ee в форме уже привычного «Политкорректора». С поправкой на обстоятельства, разумеется. Вторая, касающейся моей активности в тюрьме (а её предостаточно), будет публиковаться нa dokole.eu. Третья, касающаяся тюремных наблюдений вообще, будет выходить на латвийском портале imhoclub.lv.

Если вдруг создана какая-то группа в Facebook типа «Свободу маардускому дворнику!», то все эти публикации можно было бы собирать там.

Примечание редакции: создана группа «СВОБОДУ СЕРЕДЕНКО!».

Четвёртый поток, как можно догадаться – это письма. Получателей прошу не сердиться на то, если вдруг в письме, адресованным им, обнаружится что-то, опубликованное для всех. Действительно, упомнить всё сложно, особенно после того, как полгода был без свиданий, звонков и переписки. Теперь вот отрываюсь.

Это было, как можно догадаться предисловие. А сегодняшняя история будет о том, как я в тюрьме с государственным языком воевал. Война на этом участке фронта только началась (в смысле в тюрьме), но первые боестолкновения уже произошли…

Удостоверением личности в тюрьме служит бирка на шее. Под цвет корпуса, в котором ты содержишься. Содержишься, как я, в оранжевом корпусе – вот тебе бирка с оранжевой полоской. Её обязательно надевать при выходе из камеры, а также во время утренней и вечерней проверки в камере. Так вот в красном корпусе, где я проходил карантин, мне выдали бирку с загадочной подписью «Riigikeel A». Я заинтересовался, и написал «обычный запрос» – растолкуйте мне, мол, что бы это значит? «Обычный запрос заключённого» – это такая придумка в тюрьме: тут все вопросы и ходатайства подаются в письменном виде. За этим, разумеется, кроется хитрость: декларируется, что ответы будут даны незамедлительно, при первой же возможности, но при желании администрация может прикрыться тем, что запрос – письменный, и у них по закону есть… 30 дней на ответ. Запросы эти подаются охранникам во время вечерней проверки, и, по моим наблюдением, где-то 1/5 их часть просто куда-то теряется. По мнению наставников из числа граждан бандитов – чуть ли не половина…

На «запрос заключённого» (почему я «заключённый» – тема для отдельного разговора) я получил короткий и маловразумительный ответ: «Категория государственного языка». Ага, значит, первоначальная догадка была верной. И самое время настрочить телегу в Языковой Департамент, потому как такую самодеятельность я спускать не собираюсь… Мало того, что тюрьма сама определяет, кому какую категорию выдавать, так выдаёт ещё и категорию … государственного языка. Не эстонского, а государственного! Вконец охренели!

Будучи натурой творческой, я разглядел в этой ситуации и потенциальные возможности. Теперь, когда пошёл требовать переводчика, у меня был железный аргумент – мой уровень владения «государственным языком» – в районе «Reks on kuri koer». А на увещевания, например, прокурора я заявлял, что у меня есть документ о НЕвладении мной государственным языком: Бирка на шее. Выдана авторитетным заведением – Таллинской тюрьмой. А то завели моду: когда им удобно, то «Вы ведь хорошо говорите», а как доходит, например, до трудоустройства, то «Где Ваша справка о категории?»

И ещё один момент, уже совершенно для меня принципиальный. Что эстонский, что латышский законы не содержат (весьма глубокомысленно) в себе определение «государственного языка» (литовский закон содержит). В результате среди эстонцев широко распространилось мнение о том, что «государственный язык» – это язык в государстве. Мол, пересёк границу Эстонии – изволь говорить по-эстонски. А на самом деле это совсем не так, и «государственный язык» – это язык делопроизводства, государственных органов и учреждений…

Понаслаждавшись возможностями, которые мне предоставило моё «официальное» незнание «государственного языка», я всё же решил телегу накатать. А чтобы не быть голословным, мне понадобилась копия с бирки, по поводу чего мной и было написано очередное «ходатайство заключённого».

Вместо изготовителя копий примчался контактёр (kontaktisik, как он официально называется) с вопросом о том, на хрена мне копия с бирки? Я объяснил. Тот выслушал и молча ушёл. На следующий день какая-то незнакомая деваха бодро кричит мне в «кормушку»: «Середенко! Замена бирки!» И требует мою бирку с «Riigikeel A», а взамен протягивает такую же, но без этой подписи. Я спрашиваю в лоб: «Вы что, улики взялись уничтожать?» Та в ответ выдаёт явно заготовленную ранее скороговорку о том, что бирку с «Riigikeel A» мы выдали ошибочно, что такие выдаются только осуждённым, а я пока всего лишь под стражей…

Хм, ну и что теперь делать? Тут вспоминаю, что у меня есть ответ на запрос (письменный!), и тут-то они точно подменить его не смогут…. Заказал копии. Как выяснилось потом, сделал ошибку, заказав много – потому как копии с этого ответа мне не принесли. Как и оригинала. Тут я уже совсем обозлился и ультимативно потребовал к себе контактёра, и прямо обвинил его в уничтожении улик. Он мне начал что-то рассказывать про то, что меня не так поняли, и решили, что оригинал ответа я передаю им для уничтожения. Потому что они его уже уничтожили…

Пришлось подпустить в голос металла и потребовать уже письменной справки о том, что бирка с такой-то надписью была мне тюрьмой выдана. Видимо, металла я не пожалел, потому как подробную справку с указанием обстоятельств мне выдали. Посидев пару раз у компьютера и отдельно запросив у тюрьмы адрес Языкового Департамента, я, наконец, написал письмо своему старому знакомому Ильмару Томуску, в котором коротко, всего на четырёх страницах, попросил помочь мне разобраться в следующих вопросах:

  1. Как бы это разъяснить Таллинской тюрьме, что категорий «государственного языка» в эстонском законодательстве просто не существует?
  2. С каких пор и с какого перепугу Таллинская тюрьма раздаёт эти категории?
  3. Почему присвоение мне низшей категории «А» тюрьма объясняет тем, что у Языкового Департамента отсутствуют данные обо мне? Я ведь сдавал экзамен на гражданство, а там минимальный уровень – B1, а у меня, сколько помню, явно был выше? Если тюрьма черпает свои данные из закромов Языкового Департамента, так как вам удалось потерять мои данные?

Бумага это отправилась в путь в конце сентября, ответ получил только что.

Получил, и в очередной раз убедился в том, что в Европе вообще разучились решать проблемы. Вместо того она научилась жить с проблемами, воспринимая проблемы как «новые возможности».

Ответ Томуска – яркое тому доказательство. В своем ответе он ВООБЩЕ обходит стороной вопрос о том, что Таллинская тюрьма раздаёт категории… государственного языка. Ему внимание к определению государственного языка на фиг не нужно… Неумение и нежелание решать проблемы – системная беда современной Европы, не только Эстонии. В следующем письме расскажу о том, как я пытался от Департамента социального страхования COVID-справку получить, будучи полностью привит.

Забегая вперёд – не получил.

Лирический P.S. Про Ильмара Томуска мне тут несколько раз напоминали. Во-первых, Vikerradio крутит его детские рассказы. Томуск – детский писатель. Во-вторых, Postimees опубликовал интервью с ним по поводу того, что ему запретили въезд в Россию. В интервью Томуск недоумевает – за что?! Рядом с  интервью – трогательная фотография с детской книжкой в руках.

Стоит прочитать!

Димитрий Кленский: «Дело Середенко»: кроме литовского Георгия Димитрова, новых русских героев Латвии, Балтия явила миру и эстонского Юлиуса Фучика

Необычные и интереснейшие письма из таллинской тюрьмы правозащитника Сергея Середенко наводят на, пусть отдалённую, но всё же аналогию с некогда знаменитой во всём мире книге «Репортаж с петлёй на шее», написанной в нацистской тюрьме в Праге чехословацким журналистом, деятелем Сопротивления  Юлиусом Фучиком. 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *