Учебник по языковому праву

Работаем над Учебником по языковому праву

Диалог Сергей Середенко (юрист) — Елена Григорьева (семиотик)

Середенко:

По поводу твоих заметок.

Во-первых, я очень рад тому, что решил поделиться с тобой этой идеей одной из первых. Твои первичные заметки а) оригинальны и б) очень по делу.

Поэтому попробую отреагировать на них в режиме диалога.

– тема «языкового права» – «право на язык» кажется радикальной. Как и «история вопроса».

– «языковое право», «уголовное право» и т. д. «Налоговое право» не равно «праву на налоги».

– особенность учебников по отраслям права в том, что они, хотят они того или нет, крутятся вокруг соответствующих законов. Мое предложение — уйти от этого позитивистского подхода. Ты совершенно точно подметила эволюцию кровь-гены — язык; мысль эта на поверхности не лежит, и уже это замечание — твой несомненный вклад в работу.

Ответ на сегодняшний день: языковое право, т. е. законодательное регулирование языковых отношений, как конфликтоген. Не уверен, что правильно использую этот термин — я имел в виду «источник конфликтов». И, соответственно, как разрабатывать языковое право так, чтобы вероятность конфликтов была сведена к минимуму. Мы не пишем учебник для какой-то отдельной страны — мы предлагаем принципы, причем по возможности научно обоснованные. Со ссылками на соответствующие исследования.

ЕГМГ:

Насколько я понимаю, право — это вообще всегда (в идеале) про урегулирование конфликтов в соответствие с некоторыми (варьирующими) принципами. Принцип же самого права состоит в первую очередь в уменьшении вероятности конфликтов в том или ином социуме. Здесь мы конечно вступаем на зыбкую почву теории вероятности, но в социальных науках всегда так. Связи в области духа — это всегда вероятность и вариативность, а не жесткая зависимость. Поэтому нас и определяют как «социальные науки» или «гуманитарные науки». В наших дисциплинах мы постоянно сталкиваемся с тем, как результат наблюдений зависит от позиции наблюдателя, а также от того языка, которым он владеет.

Думаю, что именно поэтому язык ускользает от внешнего наблюдения, мы им же и наблюдаем, вот в чем проблема. Но теперь мы можем вполне чётко и ясно отделять себя от языка описания, от языка самоанализа. Это распространяется и на все области знания. Первый вопрос к любой дисциплине, претендующей на научность или, хотя бы, объективность, должен быть вопрос — в какой традиции сформировался ваш язык описания?

Мне кажется, мы уже сильно продвинулись в нашем предмете — мы выработали критерий для определения «хороших» и «плохих» законов: уменьшение конфликтности.

Полагаю, что должна существовать обширная литература по конфликтологии. Но тут скорее следует идти больше от здравого смысла, чем от науки, которая только затуманивает главное. А что у нас главное? Главное — взаимопонимание, оно же — гармония, это если уже снова обращаться к языку и праву на него.

Середенко:

Как ученые, мы с тобой обязаны уметь формулировать объект и предмет исследования. У нас, юристов, этот вопрос решается просто: объект — это социальные отношения в определенной сфере, предмет — соответствующее законодательство.

ЕГМГ:

Объект у нас с тобой совпадает, в семиотике — науке о коммуникации — социальные отношения являются основной сферой наблюдения. Впрочем, как и в целом ряде дисциплин — экономика, антропология, этнография, да даже история, etc. А вот предмет семиотики — это язык как принцип. Так что именно семиотика дала нам возможность взглянуть на любую дисциплину извне — с точки зрения языка и его специфики.

Середенко:

Но это когда речь идет об «исследовании». Правила написания учебников, скорее всего, другие. Даже точно другие. Моя третья (бывшая) жена трудится сейчас над каким-то учебником, ибо это must для получения профессорского звания (на должность). И есть какие-то комиссии, которые решают, можно ли допускать («рекомендовать») этот учебник студиозусам или нет. Наверняка что-то полезное в этих формальных требованиях можно будет почерпнуть, но они — не самоцель.

ЕГМГ:

Тут возникает еще такая побочная тема: законы могут фиксировать уже сложившиеся традиции разруливания конфликтов, а могут предписывать новые, которые будут уже формировать новое общество под себя. Это уже область программирования реальности, технологий управления и прочего, не знаю, как это регулируется правом, но тема явно актуальная. Кстати, это еще и к разнице между исследованием и учебником. Учебник — это программа. Так мы и понимаем разницу между наукой и программированием — разница в наличии специальной комиссии, которая пропускает или не пропускает учебник в подопечные массы.

Середенко:

Но существует и практика «независимых» учебников, которые никто не может возбранять составлять на основе любого коллектива любой компетенции. Я полагаю, что наша компетенция вполне тянет не на один учебник 😉 Эта я так скромно 🙂 А если еще Гапоненко и Линдермана учесть, да Кленского запряжем, думаю, еще народ русскопишущий из всяких подполий подтянется, дело пойдет.

– про «ускользало». По большому счету — да. Если же подсчитывать крохи, те, что есть то обращу внимание на «Хартию языков меньшинств и региональных языков», а также «Ослоские рекомендации» и «Гаагские рекомендации». Как видишь, уровень «международного права» тут очень низкий. Ищ конвенций – «Рамочная конвенция о правах национальных меньшинств» (или защита?) Международное право тут практически не развивается по той же причине — это про власть. Тут не договориться.

ЕГМГ:

Капля камень точит. Наше дело капать и точить:)

Середенко:

– из того, что сейчас вижу я:

1) отсутствие определения в законе «государственного языка» – набатный колокол.

2) сферы применения языкового права

3) частное и публичное

4) «особые функции» языков – «язык общения», «язык дклопроизводства» и т. п.

5) переводы (официальные и неофициальные), в том числе законодательства *прим. ЕГМГ:стоит учесть еще проблему машинного перевода

6) критика идеи (национальной, языковой) автономии

7) конституционное регулирование (или как стать президентом Латвии).

Всего этого конечно гораздо больше, конечно — телевидение (прим.ЕГМГ: учесть еще права потребителя, покупающего услугу связи), титры, (прим.ЕГМГ: Театр!), предвыборная агитация (ну не будут эстонцы за меня голосовать, на хрен мне плакат на эстонском?!), объявления, топонимы и т. д. и т. п.

И везде были конфликты, везде были жертвы, и везде были поиски (прим.ЕГМГ: или имитация таковых) решений.

ЕГМГ:

Вопрос: кто и когда впервые стал регулировать язык законом? Кстати, я помню, что даже на Руси был такой жуткий закон, по которому рвали языки у людей…Ох, не к ночи вот вспомнилось, не дай-то Бог…Еще вопрос, кто первый догадался до калибровки граждан по уровням знания языка не только в школе на оценку, а как бы на допуск к новой ступеньке кормушки. В Китае этот вопрос решается системой сложнейших экзаменов, в первую очередь, на владение письменным языком. Я готова написать вставную новеллу об английском подходе к подобной калибровке на примере «Пигмалиона» и не только. Это конечно потребует некоторых изысканий, но предмет интересный.

Середенко:

Я также открыт для предложений по персоналиям, передай всем, кто может заинтересоваться нашим проектом. Не «жду», а «открыт».

ЕГМГ:

Ну что же, работаем дальше, сейчас отправлю Александру Гапоненко.

Присоединяйтесь к разговору!

Стоит прочитать!

КП/Елена Григорьева: “Читая Пикуля”

Исторический роман — это сложный и ответственный жанр повествовательной литературы.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Sahifa Theme License is not validated, Go to the theme options page to validate the license, You need a single license for each domain name.